Письма из станицы Вешенской в город Ростов-на-Дону

                        с февраля по июнь 1953 года.

                                   Эксклюзив

 

                    Здравствуй, родной, любимый мой, Лильченыш!

   Придется писать тебе письма, как пишут путешественники или зимовщики, т.е. бросать их в почтовый ящик и ждать открытия навигации, когда они пойдут по назначению…

   Это начало пути великого офтальмолога, известного бизнесмена и общественного деятеля. И, одновременно, это честная и субъективная картина эпохи - середины прошлого века.

    Молодой врач, приехавший на работу в станичную больницу, молодой интеллигент предельно откровенен в письмах жене. Его интересы, его круг чтения, его взгляды на жизнь, его друзья и коллеги, его пациенты и первые профессиональные достижения – все в этих, таких личных, письмах.

 

     Лилия Федоровна умерла в октябре 2007 года. Она на семь лет пережила своего бывшего мужа, трагически  разбившегося в авиакатастрофе  Святослава Федорова. Она была его первой женой, почти никому не известной. И только, спустя несколько месяцев после ее смерти, их со Славой взрослая дочь – тоже видный офтальмолог Ирина, разбирая мамины бумаги, нашла пачку пожелтевших писем.

   Так она впервые узнала, какой сильной и нежной была любовь ее родителей.    Почему мама никогда не рассказывала ей об этом? Видимо потому, что Лиля – человек бескомпромиссный и прямой, так и не смогла простить мужу измены, хотя любила его еще много лет после расставания.

  

   Мы осторожно перелистываем письма вместе с Ириной, улыбаясь и грустя, узнавая приметы времени и удивляясь природной грамотности молодого человека, не имеющего проверяльщика в лице компьютерного редактора.

 

  Но сначала – небольшой экскурс в биографию отправителя.

 

    - Будущий офтальмолог Федоров с детства, кажется, мечтал стать летчиком?    

   -   Да и поступил в летное училище. Проучился там год и, торопясь поздней весной на выпускной вечер, побежал за трамваем, вскочил на подножку и сорвался.  Ему, шестнадцатилетнему, ампутировали ступню, по тем временам сохранить ее было невозможно. Пришлось привыкать к протезу.

  Жили они бедно, вдвоем с мамой, у родственников. Отец его  был репрессирован. Они в семье  долго думали, куда теперь пойти учиться, и мама сказала: «Знаешь, Славочка, иди в доктора. Врач на работе сидит и только рецепты выписывает, там ты со своим увечьем и пригодишься».  Так он и поступил в Ростовский мединститут. Никого у нас в родне из медиков до той поры не было.

    В 1952 году он институт закончил. А моя будущая мама перешла на пятый курс химфака Ростовского университета. Летом они отдыхали с друзьями в Очамчири, там и познакомились. Мама рассказывала, как стояла  с веселой компанией, когда мимо, чуть прихрамывая, прошел быстроглазый парень. Он бросил на нее взгляд, потом еще раз прошел мимо, а на третий круг – просто подошел, взял за руку и представился: «Меня зовут Слава». Так началось их знакомство. Вскоре все ее поклонники были отставлены побоку. Он был очень решительным, очень. Им оставалось отдыхать вместе всего неделю, он вернулся в Ростов чуть позже и не отпускал больше ее от себя.

   Вскоре он получил распределение в станицу Вешенскую - Шолоховский край.

   - Сразу офтальмологом? Он решил, наверное, что как раз там-то и можно будет работать сидя?

   - Нет, нет! Тогда еще офтальмологи стоя оперировали. Это он впервые в Советском Союзе ввел новый способ операций, сидя. Еще он ввел микроскоп и приспособил специальные столики вокруг головы больного. Этого и сейчас нигде в мире нет. Хотя это же очень удобно – и инструменты разложить и как упор для рук использовать. Я в 1994 году приехала в Италию работать по контракту в частную клинику и впервые села за операционный стол без привычных папиных подлокотников.  Руки хирурга там обычно опираются о голову пациента. Это дико неудобно.

  - Так как же он все-таки решил стать именно офтальмологом?

  - Все началось с фотографии. Он великолепно фотографировал. А в то время  занятие это сопровождалось огромным количеством всяких приспособлений: увеличителей, специальных фонарей, ванночек. Нужны были проявители- закрепители, словом, такой мини - завод. Он этим подрабатывал все годы, пока учился в институте. Разъезжал по деревням  и фотографировал колхозников.

  - Ну конечно, с деньгами, наверное, в семье было негусто?

  - Маме его пришлось пойти работать машинисткой. Причем, в Штаб Северо-Кавказского военного округа! Парадокс какой-то! Она была дочерью Начальника таможни. Закончила гимназию, знала языки, занималась музыкой. А замуж вышла за бравого командира кавалерийской дивизии. Работать жене комдива было необязательно. А вот, когда в 37-м году мужа посадили, ей пришлось срочно искать работу. И, закончив курсы машинисток, она попала на эту сверхсекретную должность.

   - Как же ее взяли?

   - Ей пришлось написать, что муж умер. Нормально? Два разных ведомства тогда почему-то не связались друг с другом.

   - А Слава, значит, подрабатывал фотографией?

   - Не просто подрабатывал - он себя полностью обеспечивал. Только, учась на четвертом курсе и проходя курс глазных болезней, он вдруг понял, что фотоаппарат сконструирован точно так же, как глаз. Тогда и решил стать офтальмологом.

  -  У хирурга, а тем более, микрохирурга, должны быть какие-то особенные руки?

   - По форме – нет. У отца были короткопалые руки, совсем не как у пианиста, нет! Но чуткие и ловкие - золотые руки! Вообще, для хирурга главное, все-таки, это голова.

  - Ну, это для всех главное!

  - Тут недостаточно быть просто умным. Важна реакция, умение моментально собраться и принять оптимальное решение. Твердость духа и сила воли. Я могу сравнить эту профессию только с профессией летчика.

  - Возможно, Святослав Николаевич и получил в ней то, что хотел?

 - Конечно! Тут еще нельзя бросить начатое на полпути, как в том анекдоте: «Скальпель, зажим, тампон…Ой! Не получается, не получается! Я больше не буду!» Ты должен довести дело до конца и как можно лучше.

   - Он смолоду был таким целеустремленным?

   - Представляете, я-то думала, что он постепенно воспитал в себе этот железобетонный характер, силу воли…Сейчас, когда прочла эти его письма маме…Ему только 25 лет, он вчерашний студент…Я читаю письма абсолютно сложившегося человека с железной волей и, одновременно, тонкой душевной организации.. Тут – сама доброта и нежность, умение почувствовать чужую боль, войти в положение другого человека. 

   А вот в последние годы его жизни уже не было такой открытости всему и вся. Жизнь научила его быть железобетонным. Человек, проживший такую жизнь и получивший столько ударов и от близких людей, в том числе, не мог не обрасти шкурой. Он, я думаю, научился быть более сдержанным, ничего не показывать – все было внутри. Тяжелая у него была жизнь и безумно интересная одновременно.

    -Вот уехал он в Вешенскую по распределению…    И в письмах этих, написанных каким-то летящим почерком, вся их любовь и нежность…

  - Знаете, как изменился отцовский почерк с годами? Он стал намного острее, размашистее и понять его может не всякий.

   Когда он уехал в Вешенскую, Лиле оставался год учебы. Он ей поставил ультиматум. Конечно, ведь осталась она – круглая отличница и красавица в славном городе Ростове, в окружении поклонников. « Или ты приедешь сюда, и мы поженимся, или – все!»

   Она очень боялась, что мама ее убьет. Строгая мама была решительно против этого брака. Но после такого ультиматума Лиля приехала в станицу в январе, на зимние каникулы. Они спешно зарегистрировали брак, и она пробыла там две недели.

 

   Лиля вернулась в Ростов продолжать учебу, и полетели эти письма.  Всего их было двадцать два. Может, и больше. Но Ирина нашла и разложила по датам именно столько.

 

    Сначала, покаянное - теще:

 

   Глубокоуважаемая Мария Ивановна, здравствуйте!

   Откровенно говоря, мне очень трудно писать Вам, т.к. я прекрасно видел, что Вы далеко не симпатизировали мне, а писать человеку, который к тебе не особенно благоволит и в то же время твой родственник, сознайтесь сами, не такая уж легкая задача.

  Я очень прошу извинить Лилю и меня за нашу, не совсем выдержанную по этикету женитьбу. Дело в том, что иначе мы не могли поступить, не рискуя расстаться надолго. Но я думаю, что как только я вырвусь в Ростов, мы справим с Лиличкой хорошую свадьбу, и Вы простите нам наш грех

 Я очень люблю Лилю и готов сделать все, кроме подлости, чтобы сделать ее счастливой.                                              

 

  Первое письмо после отъезда молодой жены:

 

 

       Здравствуй, родной, любимый мой Лильченыш!   

           

   У меня нет никаких особенных новостей, кроме того, что я очень скучаю по тебе, Лильчик. Я, правда, не сижу на стуле, вперившись в одну точку, что раньше считали классическим примером тоски, а хожу на лыжах, оперирую, читаю…

  За это время я сделал еще три операции – бабки видят! Жду с нетерпением свою ногу (протез! – прим. автора), потому что, писать страшно – ты ведь будешь меня ругать, я нашел тут хорошее место с трамплином для катания на лыжах. Летишь метра 3 по воздуху… И после одного из полетов у меня поломалась в протезе шина металлическая. Так что теперь я обречен на «солидное» хождение пешком…

  Я чувствую себя хорошо. Занимаюсь по-прежнему гимнастикой под патефон. Если встретишь бравурную пластинку, годную для зарядки, купи…

   Милая моя Лёка, так хочется очутиться рядом с тобой, погладить твои нежные веки, поцеловать твою толстую губку (нижнюю). Впрочем, хватит банальных нежностей, ты и так прекрасно знаешь, как я хочу тебя видеть и быть с тобой. А, если хочешь узнать мои чувства, то отсылаю тебя к Петефи «Избранное», там есть стихотворение «Люблю тебя». Приблизительно это я хотел бы тебе сказать, если бы у меня был так хорошо подвешен язык.

  Хотел бы побежать к тебе по шпалам, но, к сожалению, их тут еще не проложили…

 

   Кстати, о Петефи. Весьма интересно проследить за кругом чтения молодого провинциального врача середины прошлого века. В письмах этих упоминаются и цитируются, кроме Петефи, еще: Бальзак, Драйзер, Словацкий, Ильф и Петров, Блок, Маяковский, Степан Щипачев, да и журнал «Новый мир» в полном комплекте.

 Что удивляло его в «Стоике» Драйзера, например?

   Мне стало завидно, что герой романа свободно мог разъезжать по всему миру…

 

  -  Ирина! Он же был совсем молодым специалистом. Как же с работой справлялся?

   -Доктора, с которыми он подружился на кафедре в институте, конечно, учили его оперировать. Но в Вешенской ему пришлось осваивать все совсем самостоятельно.  Только дважды к нему приезжала ассистент кафедры и помогала осваивать это нешуточное дело, а дальше – все сам.

 

   Не все, не все было так гладко и радужно, как могло бы показаться. Какие-то сплетни о молодом враче и ассистентке из Ростова, приезжавшей в первые месяцы на операции, зароились в станице:

 

   Тут не могут представить, что между людьми разного пола могут существовать отношения дружеские и даже товарищеские. Твердолобые бараны! Как мне надоели и опротивели их Вешки!

   Лильченыш! Забери меня отсюда! Начинаю просить по Чехову…

                                             

    И в другом письме:

 

   Никак не удается мне собрать больных на операцию, один больной есть с катарактой, а из-за одной операции не хочется делать операционный день. Я боюсь, что если так будет продолжаться дальше, я совсем дисквалифицируюсь. Чертова дыра! Тут можно заплесневеть, если чуть-чуть отпустишь вожжи…

   Вот уже три вечера, как я стал увлекаться игрой в преферанс. Играет директор лесхоза, инженер и еще один товарищ. Играем без денег, просто так. Но я думаю сыграть еще несколько раз, научиться хорошо играть и бросить это «безыдейное разбазаривание времени». Так что ты не волнуйся, я не думаю опускаться в «болото оппортунизма».

    И в конце:

   Целую тебя очень крепко, крепко, помненька моя! ( помненька – по-чешски незабудка)

 

Любовь, конечно, страстная любовь молодого мужа так и рвется из этих строк:

 

   Я так тоскую по тебе, любимая моя! Мне иногда становится страшно, что я так крепко полюбил тебя! Ведь говорят, что если сам сильно любишь, то значит, тебя будут любить меньше…Воскресенье - самый плохой день, за работой как-то некогда скучать, а тут сидишь и заводишь пластинку: «Услышь меня, хорошая…» и еще больше тоскуешь…

 

 А еще были гражданские обязанности:

 

    Открыл ставни, на дворе пасмурно, но надо вставать и идти голосовать… Продолжаю днем. Уже и отголосовал, ходил в педучилище.. Видел Шолохова! Он очень невзрачный на вид, одет совсем просто.

 В станице  очень большое оживление, все спешат на избирательные участки, т.к. там идут концерты, а мужчины причащаются водочкой. В общем, тут всенародный праздник.          

 

 Не следует забывать, что, при всем своем ухарстве и мужественности, он все-таки оставался инвалидом:

 

   Мой дорогой Лильченыш!

  Сегодня у нас была  прекрасная погода. Я не выдержал соблазна и поехал кататься на лыжах. И, страшно писать, ты ведь будешь ругаться – поломал окончательно протез. Но ходить еще могу, так что ты не волнуйся!

    Черт возьми! Тут только я начинаю чувствовать свою проклятую инвалидность. Мне даже стыдно за свою беспомощность и жалко тебя...

 

 И через неделю:

 

     Я вчера сварил протез электросваркой и теперь могу бегать. На лыжах кататься, к сожалению уже нельзя, скорее бы тронулся лед, чтобы можно было плавать.

 

   Дальше в письмах – совершенно неожиданный перерыв. Не будем забывать, что это  - март 53-го. Конечно, они, наверняка, были - эти письма. И о смерти Сталина, наверняка, молодой врач писал. Но Лилия, видимо, предусмотрительно уничтожила их по прочтении, а может быть, несколько позже -  мы уже не узнаем. Слишком велика была опасность арестов, да и отец Славы все еще оставался в лагере. Так народ был приучен: осторожность прежде всего.

   В одном из писем, заподозрив перлюстрацию, Слава даже дает жене подробную инструкцию:

  Чтобы узнать, читают ли мои письма на почте, ты сделай вот что: к внутренней стороне конверта приклей кусочек липкой бумаги от марок и распишись на нем. Если он будет порван, значит «цензура» работает. Вот так сделай:

   И далее подробная и точная схема

 

 

  Между тем, уже наступил апрель.

  В письмах молодожены присматриваются, приспосабливаются друг к другу:

 

   Твой характер я , возможно, еще недооцениваю, но там будет видно, у кого он лучше. Уверен, что мы «сработаемся»!

Мы будем очень хорошо жить с тобой, правда, Лильченыш! Я буду носить мою дорогую, нежную девочку на руках, замучу ее своими нежностями. Ты не боишься этого?

 

   Наступил месяц май. Дела житейские:

 

   Тут последнее время усиленно болтают о денежной реформе. Но мне нечего бояться – у меня всего27 рублей. 400 рублей у меня одолжила Серафима Ивановна.

    Брюки, Лильчик, закажем, когда я приеду, и тогда же купим туфли на микропористой подошве. Рубашками, с твоей помощью, я теперь полностью обеспечен и мне ничего не надо, кроме «любви и взгляда».

 

  И дальше про деньги:

 

   Основное затруднение, которое меня тревожит – это малое количество денег. Придется-таки плюнуть на этику и эстетику и достать фотоаппарат.

   Значит, снова пришлось подрабатывать. Подробные наставления и просьбы к жене купить химикаты для печатания и проявки фотографий, пленки…

  Пожалуй, одно письмо хочется привести почти полностью. В нем счастливо отразилось все: и любовь, и профессиональная ответственность, и юмор.

 

    Здравствуй, моя хорошая!

  Сижу сейчас злой, как черт!

   Пошел плавать в 6.30 утра, отплыл далеко, а в это время полил дождь. А я договорился с Сарой (квартирная хозяйка с более чем странным для станицы именем! – прим. автора), что в таких случаях она будет забирать домой мой протез. Плаваю я, и смотрю на берег, а вещи там вовсю мокнут и Сары не видно. А дождь хлещет, как сумасшедший. Доплыл – все мокрое! Пришлось прыгать до самого дома на одной ноге с протезом подмышкой. А Сара сидит и точит лясы с какой-то теткой. Начала оправдываться, что «не вздумала», а я бы ее разорвал от злости. Сейчас, правда, начал уже «отходить».

   Продолжаю свое послание на работе. Больных уже всех принял. Вчера положил в больницу старушку 74-х лет. Она уже 7 лет ничего не видит. Думаю, завтра сделать ей операцию. Тут с удивительным равнодушием смотрят на болезни стариков. Говорят: «отжили», а палец о палец не ударят, чтобы побеспокоиться о них.

   Сейчас на дворе пасмурно и прохладно, около поликлиники пришвартовался пароход, и там крутят пластинки через радиолу. Сейчас исполняли «Улицу» и я вспомнил твою комнату и нашу совместную «долгую» жизнь в ней.

  С особой остротой захотелось быть с тобой, моя нежная, стройная девочка…

  Вчера ходил в кино на «В 6 часов вечера после войны». Раньше она мне нравилась, а сейчас просто тошнило от игры Ладыниной. На мое счастье меня вызвали в больницу – я был дежурным.

   Для демонстрации возросшей силы мышц посылаю тебе фотографию, на ногу не обращай внимания – она очень некрасивая.

  Целую тебя мысленно всю до крышки! До свидания, моя помненька! Пиши, жду их всегда.

                                            Слава

 

   Он – инвалид с протезом, изнурял себя тренировками по плаванию:

 

  В воскресенье промерю по берегу дистанцию в 100 м и начну тренировку на скорость. Ведь, кажется, скучно плавать без конца, но захватывает элемент творчества, каждый раз меняешь отдельные детали движений и чувствуешь результат.

 С Петей вчера доставали секундомер, но безрезультатно. Говорят, что есть один(!) в педучилище.

 

   В следующем письме – одна из причин:

 

  В этом году в июле будут в Москве всесоюзные студенческие соревнования. Наши ростовские « медики» хотят меня сделать «студентом». Если я войду в сборную Министерства, то мне придется быть в Москве целый месяц, а мне не хочется так долго быть без тебя.

 

Родная! Я очень люблю тебя!

Не представляю, как бы я жил без тебя.

У Щипачева есть такое четверостишие, ты знаешь его, вероятно:

    Своей любви,  перебирая даты,

  Я не могу представить одного:

 Что ты чужою мне была когда-то

 И о тебе не знал я ничего.

 

   Но работа, основное – работа:

 

  Вчера оперировал, все прошло более или менее гладко, но сегодня на перевязке у одной бабки открылась рана и вытекло немного стекловидного тела. Это не особенно страшно, главное, чтобы не попала в глаз инфекция. Но настроение немного  испорчено, волнуюсь, как бы не развилось гнойное воспаление.

 

    Выходные дни для него были мучительны:

 

    Вчера до 4х часов играли у Пети в шахматы. Сыграл партий 16, из них одну(!)только  проиграл. Фотографировал наших девушек-врачей, а вечером играл в преферанс. Вобщем, «культурно» провел воскресенье.

  Я с облегчением думаю, что скоро прекратится мое временное прозябание. Ведь тут от безделья можно Обломовым сделаться.

  Нужно готовиться в ординатуру. Петр Петрович говорит, что институт будет ходатайствовать перед Министерством о моем переводе в ординатуру как «способного кадра». Сейчас дело за окончательным решением этого вопроса.

 

   Но тогда он так и не попал в ординатуру.

   Тем временем Лиля с отличием закончила химфак Ростовского университета и получила распределение в Москву. Но вынуждена была от него отказаться, потому что отец ее мужа был репрессирован и еще не реабилитирован.  Его выпускали на поселение с запретом жить в областных центрах. Слава должен был взять отца с Колымы к себе. Таким образом, ни  о Москве, ни о Ростове и речи не могло быть.

    Так они очутились в маленьком городе Лысьва Пермской области, где Лиля со своим красным дипломом стала преподавать в техникуме, а Слава, поехав вместе с ней, стал работать в городской больнице.

 

  - А вас-то, Ирина, еще не было?

  - Меня здесь нет и в проекте, я появилась значительно позже, когда родители уже вернулись в Ростов.

    Они прожили вместе 12 лет и кроме Вешенской, больше не расставались.

Прожили бы, наверняка, еще больше, если бы не идеалистические взгляды моей мамы, воспитанной по законам советской морали. Она считала, что супружеские отношения – это святое, и никакая, даже ничего не значащая физическая измена, не может быть прощена. Я точно знаю, что отец не придавал никакого значения своим интрижкам на стороне, для него это не было чем-то серьезным. Но мама думала иначе.

   Первая подобная история произошла где-то на шестом году их брака, когда мы жили в Архангельске, и я уже  у них была. Мама, узнав подробности, собрала меня вместе с вещами, и тут же уехала к сестре в Горький. Отец немедленно рванул за ней и увез нас обратно.

    А вот в следующий раз такой «мимолетный левак», как, шутя, говорят мужчины, завершился разводом. Папа уехал отдыхать один, мама преподавала в техникуме и поехать с ним не могла. О курортном романчике, он  и думать забыл. Но та курортная знакомая продолжала писать ему письма, а мама знать о них не знала. В конце концов, эта самая женщина присылает нам в Архангельск посылку с фруктами. В адресе коротко: «Федоровым» и мама, естественно, получает эту посылку, открывает, сверху - листок без конверта. А там написано: «Как замечательно, что ты поговорил с Лилей, и она согласилась на развод…» У мамы кровь прилила к голове и папу, вернувшегося с работы, ждал громкий скандал. «Лиля, она сумасшедшая! Да, мы познакомились на курорте, но, клянусь, ничего серьезного!» - оправдывался он…

   Не знаю, может быть, отец и отвечал на письма этой женщины, может быть, она и надеялась на что-то. Но то, что папа не хотел расставаться  мамой – это точно! Мама была женщиной решительной, она тут же собрала свои документы и направила их в целевую аспирантуру в Москву. И уехала в столицу с одним чемоданчиком, отправив меня к бабушке в Ростов.  Я ничего не знала о том, что родители мои расстались. Четыре года жила  у бабушки и даже не догадывалась об этом. Представляете?

   Мама поселилась в Москве в гостинице для аспирантов, папа несколько раз приезжал к ней и просил вернуться. «Подумай хотя бы об Ирише, ведь ты дочь без отца оставляешь!» - увещевал он, но она стояла насмерть.

  В общем, как только мама уехала из Архангельска, туда нагрянула эта самая курортная дама.

  - Выходит, она отбила мужа?

  - Нет, все-таки не она отбила, а моя мама бросила мужа, а она не преминула этим воспользоваться. Если бы она тогда срочно не приехала в Архангельск, я не уверена, что родители бы мои не воссоединились.

   Да, потом жизнь их по-разному складывалась, но я всегда знала, что у меня самый лучший в мире отец, и мама не уставала мне это повторять. Она ведь всю жизнь мне пела, чтобы я брала пример с отца.

   - А потом, уже живя в Москве, они часто виделись?

  - Часто. Он приходил к нам, меня проведывал, брал к себе. Он ведь маме сделал кератотомию – операцию от близорукости, одной из первых, когда еще резали бритвенными лезвиями. Он, конечно, был большим авантюристом – вместо того, чтобы оперировать через годик, он ее взял  одной из первых.

   Они вместе были на моей свадьбе, да и на защите моей диссертации они  тоже были вдвоем.

 

  - Вы помните из детства, каким в семье был Святослав Николаевич?

   -  Помню, себя маленькой. Чебоксары, зима, я сижу на кровати, и мама напяливает на меня кучу одежек, одну за другой. Я терпеть этого не могу и реву страшным голосом, дрыгая ногами. Вдруг, открывается дверь и заходит папа. От него прямо свет солнечный врывается в комнату.

   - В чем дело? Что за девочка тут плачет? Гулять человек не хочет, одеваться не хочет?

   Взял он мои ноги, ловко всунул в валенки и прихлопнул играючи.

    - Смотри, валеночек сам к тебе на ножку прыгнул! И второй так же!

  Все – никакого рева, беремся с ним за руки и идем гулять на Волгу.

   И на демонстрации с ним ходила, разговоры там с коллегами у него были только о глазных болезнях.

   - Тогда вы впервые и узнали офтальмологические термины?

  Ну, некоторые, конечно. Катаракта, например, казалась мне какой-то скалапендрой. Между нами, она и сейчас мне таковой представляется.

    А дома, прямо у нас на кухне, хрусталики искусственные делали.

    - Ничего себе! Как же это?

  - Папа разработал модель хрусталика, а сделать это вручную должны были рабочие. Сначала нужны были химики, для создания специальной пластмассы, не вызывающей никаких воспалений. Мама, будучи химиком, помогла ему найти специалистов. Потом нужно было придумать, как крепить к хрусталику дужки – крепления. Сидели, значит, у нас на кухне в Чебоксарах рабочие и умелыми руками, нещадно смоля и выпивая, мастерили штампы. Они и жили у нас, мама всех кормила и поила.

   Я бы лично, такого потерпеть не могла. А мама терпела…

  В гостях, бывало, отец слова никому не давал сказать, подробно и красочно рассказывал об этих хрусталиках. Все просто заслушивались. Очень он был увлекающимся и увлекательным человеком.   

 

  - Вот даже по письмам Святослава Николаевича видно, что у него было замечательное чувство юмора.

   - Он, действительно был очень веселым и легким – так я помню из детства. Потом этого не стало постепенно. Но с ним всегда оставался потрясающий оптимизм! До самого конца! Он был как солнечная батарея. После разговора, после общения  с ним ты просто напитывался энергией, и все казалось тебе по плечу, вот так он умел зажечь. Пожалуй, до последних нескольких месяцев его жизни. Это все, кто его знал, замечали.

 

   - Ирина! Но в Вас это тоже есть в превосходной степени, наверное, от отца?

   - Я не такой оптимист, хотя тоже энергичный и целеустремленный человек.  Но он еще свято верил в абсолютное улучшение мира, нашей страны. Я ведь из-за этого и вернулась из Италии, где очень успешно работала. Я  там и диплом защитила, получила право иметь собственную частную практику, у меня уже создался собственный круг клиентуры. Там ведь реклама запрещена, все передается только из уст в уста. Знаете, самое дорогое в Европе – не аппаратура и не помещение, а именно клиентура. Я в то время в нашей стране была вторым человеком после Фетисова, кто оформился по индивидуальному контракту работать. А из врачей, вообще первая. Словом, все у меня в Италии было прекрасно, но я тосковала и хотела вернуться на Родину.   

  А у папы в это время была клиника в Сан-Марино. И он, приезжая туда консультировать и встречаясь со мной, каждый раз говорил, что Европа скучна, что там все накатано и наезжено, идет ровным путем, и нет никаких изменений, А в России– настоящая жизнь, которую нужно строить. И надо быть просто дураками, чтобы не поучаствовать в этом строительстве. Нужно попытаться все изменить, и построить свой капитализм « с человеческим лицом». Здесь  жизнь будет гораздо интереснее.

    Вот так он мне все время талдычил, и в результате я ему сказала: « Я готова вернуться. Но вряд ли смогу работать в твоем институте, - обстановка там была в то время сложная. - Я хочу иметь свою частную клинику, но мне нужна будет твоя поддержка.» Он пообещал помочь организационно, и в 1999 году я вернулась в Москву. Но вписалась я в реалии московской жизни с огромными трудностями.  

   У Федорова самого в то время начались неприятности. Точнее, они начались еще в середине 90- х, с конфликта по поводу приватизации института. И резко обострились с декабря 99-го, когда он не прошел на выборах в Госдуму. Тогда и выяснилось, что пока он был депутатом, его по формальному признаку лишили должности Генерального директора МНТК микрохирургии глаза. И он официально считался консультантом, практически продолжая руководить институтом.

Ему надлежало идти просить Министра здравоохранения подписать приказ о своем назначении. Он не мог переступить через себя, считая это унизительным. Ведь речь шла о его детище…

   Затем, пошли проверки, травля в прессе по поводу давних историй.

    Только 26 мая 2000 года был подписан приказ о назначения Федорова директором Института микрохирургии глаза.

   Ему оставалось жить ровно неделю.

 

   - Ирина! Когда вы виделись с отцом в последний раз?

   - Это было 31 мая 2000 года. Я оперировала в МНТК, и он попросил меня после операции зайти к нему в кабинет. Надо сказать, что именно в это сложное время ему и довелось испытать самое большое предательство в жизни. Очень многие его коллеги, товарищи и соратники «ушли в кусты», оставив его одного. Приемная перед его кабинетом, обычно переполненная людьми, была пуста. Он сидел в кабинете как лев в клетке и выглядел просто ужасно. Он, наверное, тогда переоценил всю свою жизнь и понял, кто его окружал. Разочарование было тотальным - и в государстве, и в правительстве, да и в ближайшем окружении.

   Мы поговорили, и он, наконец-то, впрямую сказал мне о том, что его волновало. Я тогда откровенно сказала, что он, наверное, сам был виноват в том, кого оставил в своем ближнем круге.

   Он, казалось, все понял, собирался вернуться из командировки и заняться реорганизацией, внедрением  новых планов в жизнь, и попросил меня принять деятельное участие в будущих переменах.

   -Ты себе не представляешь, я совершенно один, - сказал он мне напоследок.

    Тут к нему зашел кто-то из заместителей и я, попрощавшись, собралась выходить из кабинета, но, обернувшись от двери,  увидела его совершенно больное, опустошенное лицо. Я просто не могла не вернуться, подошла к нему, наклонилась и прошептала на ухо: «Папа, запомни: пока жива я, ты никогда не будешь один». Он поднял на меня глаза, полные неизъяснимой боли, и молча кивнул.

   В четверг, 1 июня он улетел в Тамбов. В пятницу вечером я  в своей клинике с коллегами обсуждаю итоги недели, пьем чай, курим, включаю телевизор. НТВ. Осокин: «Сегодня разбился вертолет МНТК Микрохирургии глаза…» Так я узнала…

   У мамы моей были подозрения, что, может быть, он слишком устал и слишком разочаровался в жизни… Может быть, он разочаровался  в этом государстве и правительстве, во всех, кто его предал…

   При исследовании тел после падения вертолета, у него в крови не нашли повышенной дозы адреналина. Значит, он был абсолютно спокоен и просто доверился судьбе… Возможно, у него  мысль мелькнула: «Будь, что будет!»

   Или это было такое  «Бегство мистера Мак-Кинли»?

  

   Вообще, они с мамой всегда хорошо чувствовали друг друга. Все-таки у них была сильная любовь. Он говорил мне об этом, несмотря на то, что она его так и не простила.

  Жаль, что раньше я писем этих не читала…

  - Может быть, это была  главная любовь всей их жизни?

  - Я не могу так сказать. Просто это была очень большая любовь, которая закончилась неизвестно когда…

                  

                                       * * * 

 

                     Здравствуй, моя хорошая!

 Сейчас идет дождь, холодно. Я уже пришел с работы, пообедал, сейчас сижу у себя в комнате, на столе у меня стоит букет ландышей, они так прекрасно пахнут, что мне хочется, чтобы и ты их понюхала. Поэтому я сорвал одну веточку и пошлю ее тебе. Возможно, это и сентиментально, ну и пусть! Мне почему-то хочется, чтобы ты получила ее.

   Лильченыш, хороший мой! Оттого, что ты есть у меня, мне еще больше хочется быть смелым, волевым, в общем, хорошим. Я немного косноязычно выразился, но ты поймешь меня, надеюсь…

 

                                                                        Слава